Сегодня мы рады приветствовать автора АСТ Александра Раевского — историка‑япониста, кандидата психологических наук, доцента Университета Тохоку (Япония). Александр окончил Институт стран Азии и Африки МГУ им. М.В. Ломоносова, защитил кандидатскую диссертацию о религиозной секте «Аум Синрикё». В 2019 году Александр переехал в Японию, где живет и работает до сих пор.
— Александр, здравствуйте! Спасибо, что согласились на интервью, очень рады пообщаться с вами.
— Спасибо, взаимно!
— Почему именно Япония стала предметом ваших исследований? Когда вы сделали свой выбор?
— На самом деле это получилось скорее случайно, нежели целенаправленно. Когда я поступал в ИСАА МГУ, я не знал, какой язык выбрать, и колебался между японским и китайским. Поэтому решил прибегнуть к воле случая: закрыл глаза и ткнул пальцем в листок с перечнем языков: к чему палец окажется ближе, тому и быть.
Так я выбрал японский язык — и начал постигать совершенно неизвестный и загадочный мир, о котором до этого не знал ничего, кроме базового набора стереотипов: сакура, самураи, гора Фудзи и все такое.
И только попав на втором курсе впервые в Японию, я понял, что это как будто было даже не случайно — настолько сразу же мне все понравилось и стало очень интересно. И лишь много лет спустя я узнал хорошее японское слово «хицудзэн», которое означает что‑то типа «кажется случайно, но на самом деле нет». Так что в моем случае выбор Японии как предмета исследований — самый настоящий хицудзэн.
— Вы живете и работаете в Японии с 2019 года; можете ли вы сказать, что эта страна и ее культура до сих пор удивляют вас?
— Конечно, уже меньше, чем когда я сюда попадал в первые разы: ко всему привыкаешь, в этом неизбежная часть человеческой натуры. Но хотя удивление пропало, некоторые вещи до сих пор вызывают интерес с точки зрения культуры и антропологии. Когда живешь среди японцев, понимаешь, насколько этот мир не похож на тот, в котором ты прожил бóльшую часть жизни. Эти традиции — каждый год устраивать посиделки под сакурой с друзьями, или бросать бобы в начале февраля, прогоняя чертей; странные продукты, включая кальмара, ферментированного в своих же потрохах, печень рыбы‑черта, или плавники ската на гриле, которые для этих людей столь же аутентичны, как для нас гречка или бутерброд с докторской колбасой; темы для разговоров и объекты массового интереса, любимые песни и исполнители. Ко всему привыкаешь, но иногда, глядя на этот мир — и на себя в нем — со стороны, невольно удивляешься.
— Как родилась идея создания книг «Я понял Японию» и «Корни Японии»?
— Еще давно, когда я жил в Москве и работал на психфаке МГУ. Ехал я однажды в метро, читал какую‑то книгу о Японии — и, помню, тогда подумал: как жаль, что нет никакой книги, которая бы объясняла Японию просто, интересно, делая упор на то, что кажется мне важным. Потом я подумал, вот было бы круто однажды что‑то такое написать. И поэтому, когда со мной связалось издательство АСТ и зашел разговор о книге, я подумал, что это тоже, наверное, хицудзэн, и согласился, понимая, что и как я хотел бы написать. У меня и наброски какие‑то были даже.
— Можно ли начать знакомство с циклом со второй книги или обязательно соблюдать хронологическую последовательность?
— Конечно, я не хотел бы, чтобы читателей останавливала необходимость читать первую книгу, если они хотят читать вторую; эти книги в принципе довольно автономны, и можно даже, наверно, читать главы в разном порядке, как «62. Модель для сборки» Кортасара: каждая повествует о своем. Но на самом деле задумывалось это все как единая книга, в которой история страны (то есть, первый раздел первой книги) рассказывается в самом начале и становится каркасом, на который нанизывается все остальное. Так что для бóльшего понимания авторского замысла рекомендуется все же начинать с первой книги.
— Расскажите, пожалуйста, как проходила работа над книгами и с какими трудностями вы столкнулись?
— Работа проходила бодро. Я довольно быстро понял, что писать книги — это очень приятное занятие (по крайней мере, мне пришлось по душе), и легко втянулся. Собственно, наверно, по этой причине и написал столько, что пришлось разбивать на две книги.
Трудностей особых вроде не было. Разве что иногда было тяжело следить за тем, о чем и где написать, чтобы нигде не повториться: для этого нужно держать в голове и структуру, и детали всего объема текста. Это, наверно, единственное, что я отметил бы из сложностей писательского труда. А в остальном, было приятно и увлекательно для меня самого.
— Чем может удивить непосвященных японская культура?
— Совсем непосвященных — примерно всем. Но таких очень немного: все‑таки благодаря Интернету, книгам и мультикам люди уже что‑то знают о Японии. Так что туристов удивляют обычно какие‑то бытовые вещи: унитазы с подогревом и пультом управления, необычная еда, вежливость и безопасность.
Если глобально — то, наверно, может удивить отличие от того устройства мира, которое нам казалось единственно возможным вариантом. Замки открываются в ту сторону, в какую мы их закрываем, красные иероглифы на такси — значит, оно свободно, а зеленые — что занято, книги начинают читать с того места, где у нас последняя страница, — и таких примеров масса.
— В чем основное отличие японского образа жизни от нашего?
— Хм. Если именно про образ жизни говорить, то основное, мне кажется, это внимание к деталям. Начиная от того, как устроено пространство в доме и на улице, как выглядят предметы, и заканчивая тем, как вести себя с людьми, что дарить и как соблюдать этикет в мелочах. То есть, это может относиться и к визуальному, и к социально‑психологическому аспекту жизни. Не хочется делать обобщений, но мы, кажется, все‑таки мыслим скорее широкими мазками; японцы же фокусируют свой взгляд на чем‑то небольшом, но для них важном.
В «Хагакурэ» (это самурайское сочинение XVIII века, которое часто и ошибочно называют «самурайским кодексом») есть на эту тему классный пассаж, который я очень люблю: «Среди свитков, висящих на стене у господина Наосигэ, был свиток со словами: „К важным делам следует относиться легко“. Увидев этот свиток, мастер Иттэй добавил: „К несущественным делам следует относиться серьезно“».
— В чем основные особенности японского мировоззрения?
— Мне почему‑то кажется, что мировоззрение — скорее индивидуальный концепт; тяжело предположить, что все представители какой‑либо нации видят мир одинаково. Но если не придираться к словам, а пробовать рассуждать, отталкиваясь от самого слова «мировоззрение» (то есть, то, как люди «взирают на мир»), то к таким особенностям я бы, возможно, отнес одушевление природы и мира вокруг нас; ощущение того, что божественное и загадочное находится не где‑то там далеко, а непосредственно рядом с нами.
В этом — и основа религии синто: нет единого Бога, зато есть множество божеств, которые обитают в нашем мире — в деревьях, горах, реках и скалах, — буквально повсюду. Поэтому японцы столь бережно и внимательно относятся к природе, и поэтому мир для них может быть несколько более загадочен и таинственен, чем для нас.
Ну и еще, мне кажется, они — возможно, по этой же причине — замечают больше красоты в природе и окружающем мире. Там, где мы пройдем мимо, японец обратит внимание на красивое дерево, изящный цветок, игру света и тени или интересное сочетание красок. Умение видеть красоту в повседневном — это то, чему мы могли бы поучиться у японцев.
