Удивительно, но поэзия Набокова, которую принято любить несколько сдержаннее, чем его «большие» произведения, появилась в The New Yorker даже раньше, чем его проза. В начале 1940-х, когда Владимир Набоков уже перебрался в США, редактор поэтического отдела журнала Чарльз Пирс напечатал его стихотворения «Холодильник просыпается» («The Refrigerator Awakens»), «Литературный ужин» («A Literary Dinner»), «Изгнанник» («Exile») и «На поимку бабочки» («On Discovering a Butterfly»). Редакцию The New Yorker очень удивило, что писать стихи по-английски Набоков начал сравнительно недавно, поскольку его подборку приняли «без единого голоса против».
А вот с рассказами Набокову не везло. В 1942 году писатель отправил в журнал одну из версий текста Mademoiselle O, которую очень быстро отвергли — причем на самом нижнем уровне редакторской обработки, в «отделе новых поступлений». Успешный заход Набокова в The New Yorker случился только во второй половине десятилетия: в 1947 году редакторы приняли черновик рассказа, который в будущем получит название «Портрет моего дяди» и превратится в третью главу книги мемуаров «Убедительное доказательство» (русскоязычный читатель знает этот текст как «Другие берега»). Вплоть до начала 1950-х все тексты писателя, опубликованные в The New Yorker (кроме одного), были частями продолжающегося автобиографического проекта.
Постоянным редактором Набокова в The New Yorker была Катарина Уайт — бостонская аристократка, которую коллеги называли «бархатной рукой в железной перчатке». Она как никто умела «отрезвлять» даже самых именитых авторов. Несколько раз Уайт лично спасала Набокова от чудовищных стилистических ошибок. В стихотворении On Discovering a Butterfly поэт описывает крючковатые гениталии бабочки словосочетанием horny sex, имея в виду «роговой пол». Вот только horny вполне можно перевести как «похотливый, сексуально возбужденный». Набоков этого не знал — и в ответном письме выражал Катарине благодарность за спасение от такого «кошмарного каламбура» и «катастрофы счастливого неведения».
Отношения The New Yorker с Бродским тоже начались с «Бабочки» — так называлось первое стихотворение поэта, опубликованное в журнале весной 1976 года. Он написал этот текст на русском за четыре года до его публикации на английском:
«Сказать, что ты мертва? Но ты жила лишь сутки. Как много грусти в шутке Творца!»
После этого в журнале ежегодно печатали по три-четыре стихотворения Бродского, иногда прерываясь на его заметки и эссе. Автором The New Yorker поэт был до самой смерти.
Примечательно, что в 1977 году, вскоре после своего «глянцевого» дебюта с «Бабочкой», Бродский опубликовал статью в июльском номере журнала Vogue. Посвящена она была поэзии Беллы Ахмадулиной, к которой Иосиф сперва относился очень прохладно. По словам его друга и издателя Карла Проффера, Бродский не смог отказаться от предложения только потому, что очень нуждался в деньгах. После личной встречи Иосиф изменил отношение к современнице и в своем тексте назвал ее «совершенно подлинным» поэтом, которого контекст вынуждает «сокращать себя».
Рассказы Сергея Довлатова The New Yorker напечатал в начале 1980-х. Это было необычно сразу по нескольким причинам. Во-первых, Довлатов, в отличие от Набокова, не писал по-английски — опубликованы были переводы. Во-вторых, имени Довлатова за пределами довольно узкого эмигрантского круга почти никто не знал, а журнал иногда не публиковал даже очень известных мировых писателей. Между Набоковым и Довлатовым на страницах издания не успел оказаться ни один русский писатель. С 1980 по 1989 годы Сергей умудрился продать журналу целых десять текстов (это много).
На появление Довлатова в The New Yorker отреагировал даже американский писатель Курт Воннегут. В личном письме к Сергею он шутил, что за всю жизнь не смог добиться того, что советский эмигрант сделал всего за пару лет — у автора «Бойни номер 5» и «Завтрака для чемпионов» журнал на тот момент не купил ни одного рассказа. Воннегут также заметил, что до публикации довлатовских сочинений в The New Yorker очень редко появлялись тексты о жизни людей, которые этот журнал не читают.
Понять, чем Довлатов мог зацепить американского читателя, нетрудно: даже свои самые первые вещи он писал хлестко, сухо и коротко. На русском так делать было скорее не принято, зато среди англоязычных писателей сторонников такого подхода было много (вспомним Буковски). Кроме того, Сергей обладал «чувством юмора американца» — по крайней мере, так считал автор «Уловки-22» Джозеф Хеллер. Другое дело, что многие чисто советские шутки вне контекста были непонятны, из-за чего переводчики либо адаптировали их по-своему, либо просто пропускали.
До сих пор последним (если верить архиву) «советским» писателем, которого печатал The New Yorker, остается Татьяна Толстая. Ее сотрудничество с журналом началось с рассказа «Поэт и муза», опубликованного в номере от 7 января 1990 года. В том же году Толстая на время переехала в США, чтобы преподавать (что, впрочем, не избавляет ее от титула «последней советской», каким бы бессмысленным он ни был).
Следующими были напечатаны ее рассказы «Пламень небесный» и «Самая любимая» — во всех трех текстах ярко выражено нравственное начало в традициях русской классики, для современной литературы скорее несвойственное. Отрывки из самого известного романа Толстой «Кысь» в журнале не публиковались, хотя в январе 2003 года редакция The New Yorker отметила его положительной рецензией. После этого Толстая чаще сотрудничала с журналом как эссеист: многие статьи этого времени она также публиковала в своих социальных сетях еще до перевода на английский.
После распада СССР The New Yorker обращался к российским писателям немного чаще: в журнале публиковали тексты Виктора Ерофеева, Людмилы Улицкой, Людмилы Петрушевской и некоторых менее известных русскоязычных авторов (эссеистов), однако никто из них долгосрочного «набоковского» романа с редакцией не завел.
Согласно замыслу творческой группы, премьера фильма состоится в Советске Калининградской области
