Зеркало для героя, который без него не существует. Зачем нужна поэзия и медиа о ней

С чего начиналась Prosodia и к чему она пришла сегодня? Что вообще должно представлять из себя медиа о поэзии?

Любое медиа — это площадка для коммуникации. Оно должно реализовывать замысел тех, кто его создает, и при этом вызывать отклик аудитории. Главная задача медиа о поэзии — сводить литературное, экспертное и читательское сообщества, создавать условия для их плодотворной коммуникации. Prosodia долго шла к тому, чтобы стать такой площадкой. В 2014 году мы придумали довольно оригинальный формат бумажного литературного журнала. Внешне он был похож на обычный «толстый» журнал, но внутри было много новых идей. Мы сделали издание в первую очередь для читателей поэзии, а не для авторов, что нетипично для литературных проектов. Поэтому все наши материалы пишутся доступным языком, а для удобства и быстроты вовлечения на шестом году существования проекта мы запустили сайт, на котором ежедневно стало что-то публиковаться. Параллельно с этим появились страница VK и канал в Telegram. У нас была понятная цель — открыть поэзию максимальному количеству людей. В какой-то мере она достигнута: каждый день на нашу почту приходят новые рукописи, а ежегодная аудитория перевалила за миллион.

По-моему, сегодня «толстые» журналы находятся в кризисном положении. Какой должна быть современная литературная периодика, чтобы ее читали с интересом?

Я не считаю, что «толстые» журналы в таком уж кризисе. Мне кажется, что низшая точка уже пройдена, несколько лет назад они могли вообще остаться без финансирования. Впрочем, я не знаю деталей. Но когда рынок окончательно доберется до этой сферы, мы получим те же «толстые» журналы, но оснащенные всеми современными средствами продвижения. Так что не надо их списывать. На самом деле многие хотели бы быть «толстыми» журналами, но доступ в эту лигу очень сложен. Честно говоря, я и сейчас не вижу серьезных конкурентов ведущим литературным изданиям. Что вас заставляет думать об их кризисе?

Во-первых, сокращение тиражей и естественное угасание общественного интереса — в 90-е у «самой читающей нации» появились сотни других развлечений. Во-вторых, личный читательский и авторский опыт: я не уверен, что сегодня яркий молодой поэт пойдет за признанием в ультраконсервативное журнальное сообщество, где все зависит от вкусов несменяемых по полвека редакторов. В-третьих, у нас на глазах расцветает огромное количество горизонтальных инициатив, частных каналов и медиа, связанных с поэзией, и необходимость коммуницировать с аудиторией на устаревших площадках (в «толстых» журналах) просто отпадает.

За 35 лет постсоветской эпохи все-таки ситуация менялась уже несколько раз. И я бы развел темы, которые вы обозначили, с темой кризиса «толстых» журналов. Да, молодые люди сегодня и впрямь делают множество своих независимых проектов. Сейчас это сделать легче, чем когда-либо, мы сами такой проект. Просто в результате мы видим массу проектов, которые появились, но особенного интереса к себе не вызывают. Свое право на существование надо доказывать годами. Создать площадку — самое простое, превратить ее в событие литературного мира — намного сложнее. Нам всем приходится набираться терпения и играть в долгую, напоминая себе порой, что мы работаем из любви к искусству. Такое напоминание — способ самосохранения. Конечно, иногда зумерам и миллениалам проще создать свой проект, чем пробиться в «толстые» журналы, но при этом посмотрите, сколько зумеров и миллениалов, например, в «Новом мире». Но конечно, их там не сто процентов — это было бы странно. То есть все не так однозначно. Около 40–50% авторов Prosodia — люди этих поколений. Все рукописи, которые к нам приходят, точно прочитываются, цензуры никакой нет, кроме той, которая запрещает нарушать законодательство.

Но все же уровень национальной литературы определяется не количеством, но качеством. В нашей литературе сейчас все очень атомизировано, все разошлись по своим маленьким сообществам. «Толстые» журналы раньше собирали литературное пространство вокруг себя — они действительно перестали выполнять эту функцию. Но что мы от этого выиграли? Пространство просто распалось, и мы перестали видеть друг друга. 

Хорошо, что мы затронули тему критического отбора и вкусов. Есть мнение, что литературной критики как полноценной дисциплины в России не существует. Как по-вашему, в каком состоянии она находится?

В самом плачевном. Но я не знаю, стоит ли переживать по этому поводу. Чтобы критика существовала, нужен заказчик. А кто сегодня выступает в этой роли? Кроме «толстых» журналов, их почти нет. Средства массовой информации практически не предъявляют спроса на критику. То место, которое раньше занимала критика, сегодня занимают две силы. Первая — культурная журналистика, освещающая мероприятия, премии, дайджесты и презентации книг. Вторая — филологи, которые сидят где-нибудь на кафедре, занимаются высокой наукой, иногда посматривая в сторону современности.

В каких случаях вы точно не рекомендовали бы полагаться на критические оценки? Или читатели и так игнорируют любые из них?

Мне кажется, современный читатель поэзии ни в коей мере не полагается на поэтическую критику. Но вы когда-нибудь встречали читателя поэзии, который изучает критику и руководствуется ей при выборе литературы? Она нужна, прежде всего, для самого литературного сообщества, ее влияние не выходит за его рамки. Критика больше не борется за умы. 

Но в этом нет большой трагедии. Если современный автор хочет обратиться к своей аудитории, он может сделать это в любой момент напрямую — через соцсети. Ему для этого больше не нужны посредники в лице издателей, критиков, да и читатели больше не сидят на специализированных литературных порталах, они просто листают ленту в своем смартфоне. Критика, публикации нужны автору для подтверждения его авторитета в глазах своих читателей, с которыми у него прямой контакт. И в случае, если он сам ищет не минутного признания, а признания у тех, кто этому посвятил свою жизнь, так же как он сам.

Тут еще не лишним было бы заметить, что сфера поэзии — не индустрия, в ней нет признаков индустрии. Она держится на фанатах, на их любви к искусству. На служении. Получить что-либо от поэзии сегодня невозможно — ей можно только служить и быть благодарным за то, что получается это делать.

Сегодня многие молодые поэты занимаются исследованиями всевозможных пластов современной культуры, анализом телесности и сексуальности, переосмыслением субъект-объектных отношений, изучением глубинной экологии и тому подобным. Почему им тесно в рамках одной только поэзии? Неужели это сигнал о кризисе чисто поэтической формы высказывания?

Мне кажется, это довольно узкий взгляд на то, чем занимается целое поколение. В целом, понимание творческого процесса как исследовательского мне самому близко. У творчества совершенно другой инструментарий, чем у классического исследования, художественный образ позволяет увидеть то, что иначе не увидеть. Но одно дело — видеть в творчестве исследовательскую составляющую, а другое — считать, что исследования важнее творчества. Если исследования начинают замещать поэзию, значит, человек убедил себя в том, что поэзия ему не нужна. Если исследовательская деятельность стала ценнее искусства — пожалуйста, его можно только поздравить с этим. С тем же успехом мы можем говорить о том, что владение каким-нибудь ремеслом приносит больше пользы миру, чем стихи. На мой взгляд, это не говорит о кризисе поэтического, это говорит об исчерпанности конкретной личности в качестве поэта. В этом случае нужно констатировать, что человек потерял понимание того, в чем состоит ценность поэзии.

Полную версию статьи читайте на сайте «Сноба»